©2018 Учебные документы
Рады что Вы стали частью нашего образовательного сообщества.

Убеждение (Croyance) - Андре Конт-Спонвиль Философский словарь

У


Убеждение (Croyance)

Значит меньше, чем знание, и меньше, чем вера, и охватывает то и другое. Быть убежденным в чем-то значит верить в истинность этого, не имея к тому абсолютно никаких доказательств. Например, я убежден, что завтра будет хорошая погода, что Земля круглая, что два плюс два будет четыре, что Бога не существует и т. д. Но, возразят мне, по крайней мере два из приведенных утверждений могут служить предметом доказательства, следовательно, это уже не убеждение, а знание. Не стану спорить, вернее, оспорю лишь формулировку, а именно вот это «уже не», из которого следует, что знание и убеждение несовместимы. Это не так. Приведенные доказательства (того, что Земля круглая, а два плюс два четыре) имеют абсолютную ценность только при условии своей абсолютной надежности, а кто докажет, что это так? Разве можно рационально доказать надежность разума, а ведь это предположение подспудно содержится в любом доказательстве? Разве можно опытным путем проверить надежность опыта? И мы снова возвращаемся к скептицизму, для которого всякая мысль – убеждение. Читайте Юма: он поможет вам очнуться от сна догматизма. И, читая Канта, старайтесь не уснуть слишком быстро…

Уважение (Respect)

Чувство признания высоких достоинств чего-то (например, у Канта – нравственного закона) или кого-то (человека). Некоторые читатели моего «Маленького трактата о больших добродетелях» высказывали мне свое удивление в связи с тем, что я не включил уважение в число добродетелей. Но все дело в том, что это качество вовсе не кажется мне таким уж однозначным. Эпитет «уважаемый», применительно к какому-либо человеку, далеко не всегда означает, что речь идет о человеке добродетельном. В голову сразу приходят мысли о всевозможных «реверансах» перед теми, кто в социальной иерархии стоит выше других, о корыстных побуждениях и правилах, диктуемых истеблишментом. В уважении проявляется не столько признание достоинства другого человека, сколько пренебрежение равным достоинством всех людей. Мало того, нередко необходимым и заслуживающим всяких похвал становится именно неуважение, в частности неуважение к сильным мира сего. Достаточно вспомнить Диогена или Брассенса. Что касается уважительного отношения к слабым, да и вообще ко всем людям, то здесь, на мой взгляд, вполне достаточно вежливости, сострадания и справедливости. «Долг уважения к моему ближнему, – пишет Кант, – содержится в максиме не низводить людей до степени простого средства для достижения моих целей» («Метафизика нравов», часть II, § 25). Это противоядие против эгоизма и одновременно своеобразный противовес любви (любовь сближает людей, тогда как уважение заставляет их соблюдать между собой определенную дистанцию; там же, § 24). Это не столько отдельная добродетель, сколько сочетание множества добродетелей. Из чего отнюдь не следует, что уважение не нужно. Как раз наоборот, оно совершенно необходимо, хотя одного уважения недостаточно, поскольку оно не способно заменить ни любовь, ни щедрость. Впрочем, справедливо и обратное. Любовь и щедрость без уважения превращаются в похоть и снисходительность соответственно, что никоим образом не способно нас удовлетворить.

Уверенность (Certitude)

Отсутствие малейшего сомнения в выражении мысли. Следует различать субъективную уверенность как фактическое состояние (тот факт, что я не способен усомниться в том или ином высказывании, еще не значит, что оно истинно) и объективную уверенность как логическую и теоретическую необходимость (означающую, что то или иное высказывание или доказательство объективно верно). Однако уверенность второго типа, которая только и может считаться абсолютно достаточной, на самом деле подразумевает и уверенность первого типа, а потому вовсе не является уверенностью. Лучше и короче всего об этом сказал Марсель Конш (по поводу Монтеня): «Уверенность в том, что существует логическая уверенность, на самом деле является фактической уверенностью». Да здравствует пирронизм.

Угрызения Совести (Remords)

Переживаемая в настоящем печаль из-за прошлой провинности, своего рода стремление пристыдить самого себя. Угрызения совести могут проявляться с большой силой, однако к числу добродетелей это чувство не относится. Вместе с тем оно имеет отношение к морали, поскольку содержит в себе факт оценки (болезненное осознание собственного дурного поступка). Угрызения совести напоминают ностальгию по добру. Если к ним добавляется воля к исправлению содеянного, обращаются в раскаяние.

Удивление (Étonnement)

В классическом, подчеркнуто глубоком смысле слова – чувство изумления или оцепенения, вызванное неожиданностью. В современном значении – чувство, порожденное не только внезапностью, но и странным или таинственным характером наблюдаемого явления. Именно в этом смысле удивление свойственно философии, которую больше интересует не то, что ново или неожиданно, а то, что якобы противоречит очевидному и привычному. Философ удивляется тому, что вовсе не удивляет (или больше не удивляет) остальных его современников. Именно удивление подвигло первых мыслителей к философским размышлениям, как оно движет ими и сегодня, отмечал еще Аристотель («Метафизика», книга первая (А), глава 2). То же самое, хоть и спустя 25 веков, с блеском доказывает Жанна Херш («Философское удивление», «История философии»). Например, существование мира удивительно не потому, что мир внезапен и непредсказуем, но потому, что он погружает наш ум, стоит ему задаться теми или иными вопросами, в недоумение, доходящее действительно до оцепенения. Почему скорее существует что-то, нежели ничто? То же самое касается и нашего собственного существования в мире. «Когда я задумываюсь над краткостью своей жизни, – пишет Паскаль, – с двух сторон пожираемой прошлой и будущей вечностью, когда я вглядываюсь в то крошечное пространство, которое занимаю, и даже то, которое вижу, теряющееся в безмерной огромности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я чувствую испуг и удивление: почему я здесь, а не там? Ведь нет никакой причины, почему существует “здесь”, а не “там”, почему я существую сейчас, а не тогда? И кто меня сюда сунул? По чьему приказу и прихоти это место и это время оказались предназначены мне?» Избавиться от этого удивления можно лишь с помощью рационального объяснения, когда оно возможно, или в силу привычки. Вот почему философия не только не избавилась от него, но вновь и вновь к нему возвращается.

Удовольствие (Plaisir)

Один из основных аффектов, в силу этого трудно поддающийся определению. Скажем так: удовольствие есть аффект, противостоящий боли, доставляющий нам радость, вызывающий одобрение; это приятное осуществление желания.

Нетрудно заметить, что это желание далеко не всегда означает нехватку чего-либо (возьмем, к примеру, эстетическое удовольствие) и не обязательно предшествует чувству удовлетворения (приятный запах, красивый пейзаж или хорошая новость воспринимаются мной как удовольствие, хотя я ни о чем подобном и не помышлял). Спиноза мог бы сказать в этой связи, что подобные удовольствия все же согласуются с моей способностью существовать (conatus) ; мы скажем, что они согласуются с моей способностью наслаждаться, действовать и радоваться, иначе говоря, действительно с моим желанием, но понимаемым как неопределенная потенция. С этим я совершенно согласен, и именно потому всякое удовольствие относительно. Мы желаем ту или иную вещь не потому, что она нам приятна; она приятна нам именно потому, что мы ее желаем, т. е. потому, что она согласуется с нашим желанием. Почему бы тогда не определить удовольствие как простое удовлетворение желания? Потому что удовлетворение желания не обязательно приносит удовольствие: курильщикам хорошо известно, что далеко не каждая сигарета и даже не каждая затяжка – удовольствие. Точно так же каждый из нас знает, что одного желания жить мало, чтобы жизнь стала легкой и приятной.

Удовольствие «мы познаем как первое благо, прирожденное нам», утверждает Эпикур. Потом он, правда, добавляет: «Не всякое удовольствие следует выбирать» (Письмо к Менекею). Дело в том, что многие люди доставляют себе и другим больше зла, чем добра. Вот почему гедонизм имеет свои пределы. Разумеется, удовольствие есть «первое благо», отвечающее нашей природе, «принцип выбора одного и отказа от другого», наконец, «цель счастливой жизни» (там же). Но это справедливо далеко не для всякого удовольствия и даже не обязательно для самых сильных удовольствий. Мы вынужденно стоим перед выбором, и там, где речь идет о нас лично, нас ведет благоразумие, там, где речь идет о других людях, – мораль. Это не значит, что мы отказываемся от удовольствия, это значит лишь, что невозможно «жить с удовольствием, забыв о благоразумии, честности и справедливости» (там же, 132). Удовольствие – цель, но не путь к цели.

Ум (Esprit)

Способность мыслить, направленная на реальное, универсальное или смешное.

В этом смысле слово «ум» всегда употребляется в единственном числе (ср. с выражением «брожение умов», в котором очевиден иронический оттенок). Дело здесь в том, что истина в мере своей постижимости всегда одна для всех. Именно поэтому она свободна (не подчинена ничему, даже мозгу, в котором происходит процесс мышления) и способна нести свободу. Вот эта свобода, которая является не свободой субъекта, но свободой разума, и есть ум.

Заблуждение считать ум субстанцией, но не меньшее заблуждение видеть в нем чистое ничто. Ум не гипотетическая данность, писал Ален, – ведь тот факт, что мы мыслим, неоспорим. Но это и не субстанция, ибо он не может существовать сам по себе. Скажем лучше, что ум – это тело в действии, в той мере, в какой он обладает истиной в потенции.

В потенции, но не в действии. Ни один ум не равнозначен истине; ни одна истина не равнозначна уму (это был бы Бог). Вот почему ум сомневается во всем, в том числе в себе самом. Он знает, что он не знает или знает слишком мало. Иногда это его тревожит, иногда – смешит. Это два способа (размышление и смех) сохранить верность себе, не впадая в самоуверенность. Судя по всему, ум, существующий в этих двух формах, является свойством, присущим человеку. Одновременно ум является и добродетелью, ибо помогает преодолеть фанатизм и глупость.

Умеренность (Modération)

Чувство меры (Мера) в мыслях и поступках. Не следует путать умеренность с мелочностью.

Умеренный республиканец остается таким же приверженцем республиканских ценностей, как самый ярый экстремист, презирающий его и ведущий с ним борьбу. Мне могут возразить, что выражение «умеренный революционер» содержит в себе внутреннее противоречие. Я в этом не уверен (вспомним Кондорсе (231) или Демулена (232)). Однако, будь это так, нам пришлось бы признать, что всякая революция есть эксцесс, а значит, правы консерваторы и реформисты.

Умеренность не есть понятие, противоположное силе, величию или радикализму. Умеренность противостоит лишь чрезмерности и злоупотреблению. Вот почему она всегда и во всем приветствуется. «У мудрости есть свои эксцессы, – говорит Монтень, – и она не меньше безумия нуждается в умеренности».

Умирание (Mourir)

Переход в последнее состояние, в котором ничего не происходит. Вот почему нельзя сказать: «Я умираю».

Человек агонизирует (ведь умирающие, увы, остаются живыми), а потом становится мертвым (но мертвых больше нет на этом свете). Умирание есть акт без субъекта, да и без акта – это круги на воде судьбы, воображаемая фантасмагория самолюбия, хоть и весьма болезненная. Тело испускает дух подобно тому, как испускает газы, вот, собственно, и все, что происходит, а противятся этому только сами выходящие газы. Но разве нужно телу беспокоиться о том, что выпустил на волю его кишечник?

Универсальный (Universel)

Имеющий значение для всей вселенной или большей части данного множества. Именно в последнем смысле универсальны права человека – не потому, что их признает вселенная (с какой стати вселенной проявлять гуманизм?), а потому, что в качестве прав они пригодны для каждого человеческого существа. Как видим, универсальное противостоит частному, но с этим противостоянием все далеко не так просто. Права человека – частная особенность человеческого сообщества (они имеют значение только для людей), но это не отменяет их универсальности (они должны применяться к любому человеческому существу, даже если само это существо их не уважает).

Универсальное, отмечает Ален, это «место прописки» мыслей. Истина, не являющаяся истиной для всех, уже не истина. И это, подчеркнем, не зависит от степени обобщения той или иной мысли. Вот вы сидите и читаете эту книгу. Это единичный факт. Но во всей вселенной не найдется такой точки, в которой этот истинный факт перестал бы быть истинным – если отбросить ложь и невежество. И поскольку все и всегда истинно, значит, все и всегда универсально. Самый мелкий обман универсально лжив.

«У мысли, – продолжает Ален, – нет другого дома, кроме вселенной, только там она свободна и истинна. За стены! На волю!» Для духа универсальное есть единственно подлинная форма внутренней жизни.

Упование (Espoir)

Часто служит синонимом слову «надежда». Пытаясь отделить одно от другого, мы почти всегда отдаем предпочтение последнему. Если надежда еще может претендовать на звание добродетели, то упование – не более чем страсть. Особенно ярко это проявляется в христианской теологии, где надежда входит в число трех добродетелей (вера, надежда, любовь. – Прим. ред. ), поскольку ее объектом является сам Бог. Что из этого следует? Что всякий раз, когда я связываю свои надежды с чем-то или с кем-то помимо Бога, мною владеет не надежда, а упование – страсть, тщетная, как все прочие страсти. Еще один вывод: для внерелигиозного философа подобное различение вообще не имеет смысла. Древние греки, кстати сказать, его и не делали, и я, в свою очередь, не вижу к тому причин.

Не различал надежду и упование также и Спиноза. Что такое надежда? «Непостоянное удовольствие, – говорит он, – возникающее из идеи будущей или прошедшей вещи, в исходе которой мы до некоторой степени сомневаемся». Вот почему, согласно знаменитому определению, данному в «Этике» (часть III, теорема 50, схолия, и определение аффектов 13, объяснение), нет упования без страха и страха без упования. Сомнение, обязательно присутствующее в том и другом, приводит к тому, что эта пара может существовать только в виде неразрывного единства. Уповать на что-нибудь значит бояться разочарования; бояться значит надеяться, что все обойдется. Безмятежность, исключающая страх, тем самым исключает и всякие упования. Я называю это состояние «веселым отчаянием», а Спиноза, который был мудрее меня, называл его мудростью или блаженством. Но еще до Спинозы эту тему разрабатывали стоики: «Ты перестанешь бояться, – учил Гекатон (233), – когда перестанешь надеяться». До стоиков к ней обращались киники: «Лишь тот свободен, – говорит Демонакт (234), – кто не имеет ни надежды, ни страха». Мудрец ни на что не надеется – он перестал бояться. И ничего не боится – он перестал надеяться на что бы то ни было. Значит ли это, что он утратил желания? Отнюдь нет. Напротив, он желает, но его желания направлены лишь на то, что имеется (а это уже не надежда, а любовь), или на то, чего он может добиться (и это не надежда, а воля).

Мне возразят, что для нас подобная мудрость недостижима. Мы все и всегда на что-то уповаем, потому что наша слабость никуда не девалась, потому что наше невежество при нас и наши беспокойства не отпускают нас ни на миг. Не спорю. И не устаю повторять, что, пока мы живы, нельзя отказываться от надежды, ибо это значило бы превращать мудрость в очередное упование, пустое и тщетное. Гораздо лучше, если мы будем стараться наращивать, насколько это от нас зависит, свою долю силы, свободы и радости, т. е. учиться познанию, деятельному труду и любви. Ведь мудрость это не идеал, а процесс. «Чем более мы будем стремиться жить по руководству разума, – писал Спиноза, – тем более будем стремиться возможно менее зависеть от надежды сделать себя свободными от страха, по мере возможности управлять своей судьбой и направлять наши действия по определенному совету разума»(«Этика», часть IV, теорема 47, схолия).

Упоение (Délectation)

Чувство более сильное, чем наслаждение или радость, ибо подразумевает и то и другое. Упиваться чем-либо значит наслаждаться с радостью, радоваться своему наслаждению. Только лучшие минуты нашей жизни достойны именоваться упоительными. Пуссен полагал, что именно упоение – цель подлинного искусства. Наверное, это не единственная его цель, но в любом случае – наиболее упоительная.

Упрек (Remontrance)

Указание кому-либо на причиненное им зло. Упреки редко приносят пользу в отношениях с детьми – если только не высказываются тактично, а также с сильными мира сего – если не выходят за рамки демагогии.

Уродство (Laideur)

Не отсутствие красоты, а ее противоположность; не то, что не нравится, а то, что вызывает отвращение; не то, что не привлекает, а то, что отталкивает. «Красота, – пишет Спиноза, – есть не столько качество того объекта, который нами рассматривается, сколько эффект, имеющий место в том, ктó рассматривает». Если бы у нас был другой мозг и другое зрение, «то, чтó теперь кажется красивым, показалось бы безобразным», а те, что кажутся уродливыми, предстали бы прекрасными. Точно так же «красивейшея рука, рассматриваемая в микроскоп, показалась бы ужасной» (Письмо 54 к Гуго Бокселю). Итак, всякое уродство относительно – как и всякая красота. Не существует уродства в себе или объективного уродства. Быть уродливым, писал я как-то, это значит вызывать неприязнь, но вызывать неприязнь можно только у какого-либо субъекта. Что не делает уродство меньшей несправедливостью, вернее, это делает его несправедливость особенно жестокой. Судя по всему, уродство отталкивает, во всяком случае временно, не только любовь, но даже простую симпатию – ведь уродство и есть отталкивание, которое оно в нас вызывает и по которому мы его узнаем. Искусство способно играть с уродством, доводя его до степени красоты («черные» картины Гойи, «Образина» Шардена, портреты Бэкона). Но в жизни? Подобный подход тоже требует искусства и даже своего рода таланта – в том числе у зрителя.

Усилие (Effort)

Добровольное или инстинктивное приложение силы, встречающее сопротивление. Мен де Биран видел в усилии «простейший факт душевного смысла»: тот, благодаря которому раскрывается или устанавливается «Я» – «одним различением между субъектом свободного усилия и членом, оказывающим немедленное сопротивление в силу присущей ему инерции». Но как определить, являюсь ли я причиной (как полагает Мен де Биран) или следствием (как предпочитаю думать я) этого усилия? В этом пункте нам приходится делать выбор между спинозовским «conatus’ ом» и «усилием» Мен де Бирана, которое есть не что иное, как французская спиритуалистическая версия первого.

Условие (Condition)

Меньше, чем причина, больше, чем обстоятельство. Условие – необходимое обстоятельство или недостаточная причина; то, без чего явление не может произойти, но чего недостаточно, чтобы объяснить, почему оно все же произошло. Так, существование наших родителей является условием нашего существования (если бы их не было, не было бы и нас), но отнюдь не его причиной (родители прекрасно могли бы существовать и без нас). Отметим, что ни одна причина не может являться достаточной в строгом смысле слова и на самом деле существуют только условия, каждое из которых чем-то обусловлено и в свою очередь обусловливает что-то еще.

Совокупность обстоятельств, навязанных каждому человеческому существу, мы называем условиями его существования – это тело, его конечность и наша смертность. Без них человек не был бы тем, чем он является.

Условное (Conditionnel)

То, что зависит от того или иного условия или выражает какое-либо условие. Например, предложения в условном (сослагательном) наклонении: «Если Сократ человек, то он смертен». Отметим, что высказывания подобного типа остаются истинными независимо от доказанности условия (в приведенном примере слово «Сократ» можно заменить любым другим, и необязательно обозначающим человека, но истинность высказывания при этом не пострадает).

Усталость (Fatique)

Краткое или продолжительное ослабление способности существовать и действовать, возникающее в результате слишком интенсивного или слишком долго длившегося усилия. Можно сказать, что усталость появляется, когда растрачивается или выдыхается conatus , но задевает не столько душу, сколько тело и мозг. Именно это отличает усталость от печали и объясняет, почему то и другое нередко сопутствуют друг другу. Печаль утомительна, и не бывает долгой усталости, не приводящей в состояние грусти. Впрочем, опыт и практика не позволяют допускать абсолютного смешения этих двух понятий: отдых не обязательно приводит к радости, а радость не всегда означает отдых.

Жизнь тоже утомительна, поэтому в собственном смысле слово «усталость» применяется только по отношению к живым существам. Усталость есть энтропия живого. Всяким существом она ощущается как тяжесть – в ногах, в голове, в веках, в мыслях… Тело превращается в тяжкое бремя, а ум больше ни на что не способен. Здесь наступает торжество дураков и медицины, врачующей тело. Какая-то темная сила, а именно сама жизнь, толкает нас к смерти и отдыху. Жизнь не только утомительна, она еще и смертельна. Гомеопатическим средством лечения от смерти служит сон.

Уступка (Resignation)

Отказ от удовлетворения желания при сохранении самого желания. Это и не мятеж, громко провозглашающий свое «нет», и не согласие, произносящее да. Уступка говорит скорее: «да, но…», или «ну ладно…», или «пускай…», но сама не слишком верит в то, что говорит. Уступка – траур, не доведенный до конца, а может быть, и не имеющий предельного срока, но сознающий свою грустную роль. Уступка – не мудрость, ибо ей не хватает радости. Но это и не горе, или уже не горе. Унылое и удобное «ни то ни се» – вот что такое уступка. Она ставит нам двойную ловушку и свидетельствует о двойном поражении. Уступать слишком удобно, чтобы у нас возникло желание покончить с уступками. Но вечная уступчивость вгоняет в слишком глубокое уныние, чтобы радоваться тому, что происходит. Это свойство часто присуще старикам или тем, кто состарился раньше времени. Вот почему оно не вызывает к себе большой симпатии. «Само это слово – уступчивость – меня раздражает, – пишет Жорж Санд, – не знаю, права я или ошибаюсь, но я понимаю еe как своего рода лень, готовую склониться перед неумолимой логикой несчастья» («История моей жизни», Х). Но и эта готовность требует привычки или согласия отречься от чего-либо. Это не победа, а отказ от борьбы. Именно поэтому иногда уступка бывает необходимой, хотя никогда нельзя рассчитывать только на нее. Для людей, не способных к подлинной мудрости, это как бы мудрость в миниатюре. Удивительным образом с определением уступчивости перекликается такое принадлежащее Жиду («Пища земная») высказывание: «Там, где не можешь сказать “тем лучше”, говори “тем хуже”, ибо в этих словах заключено великое обещание счастья». Пожалуй, сказано слишком громко, если только не иметь в виду какое-то предварительное счастье или высшую мудрость, которая уже не имеет ничего общего с уступчивостью и превращается в полное и безраздельное приятие. Уступка рядом с ним – лишь эпизод. Она пригодна только тем, кто не намерен ею ограничиваться и способен пойти дальше. Уступчивость может стать путем – надо только через нее перешагнуть.

Утверждать (Affirmer)

Высказывать то, во что веришь, то, что знаешь, то, что считаешь истиной. У стоиков утверждение означает согласие. Утверждать что-то значит говорить о нем от своего имени, одобрять его, радоваться ему. Вот, к примеру, как Ницше определяет amor fati : «Это утверждение дионисического начала вселенной как таковой, утверждение, от которого ничего нельзя убавить, которое не ведает исключений и не знает альтернативы». Таким образом, утверждение – это полное приятие утверждаемого, и не просто приятие, а настойчивое, категорическое одобрение, своего рода громкое и уверенное «да», обращенное к самой реальной действительности. Таков Заратустра, чьи «да» и «аминь» огромны и безграничны, который отождествляет себя с «вечным утверждением всего сущего». Видно, реальная действительность немножко ударила ему в голову.

Можно ли привести пример наиболее утвердительного философского высказывания? Пожалуй, это будут слова Спинозы, сказавшего: «Под реальностью и совершенством я разумею одно и то же».

Иногда, слушая Моцарта, я ловлю себя на том, что, кажется, что-то в нем понимаю. Гораздо чаще, слушая Шуберта, я отказываюсь даже от попытки его понять.

Говорить «да», конечно, нужно. Но ждать, чтобы люди начали говорить «аминь», это значит требовать от них слишком многого.

Утилитаризм (Utilitarisme)

Всякое учение, основывающее свои оценочные суждения на понятии пользы. Значит, утилитаризм – то же самое, что эгоизм? Нет, не значит. Большинство утилитаристов (в частности, Бентам (235) и Джон Стюарт Милль (236)) определяют пользу как то, что способствует счастью большинства. Поэтому в принципе ничто не помешает утилитаристу принести себя в жертву ради других, если он сочтет, что в результате этого поступка общее количество счастья увеличится (иными словами, если он придет к выводу о пользе своей жертвы). Впрочем, вряд ли найдется такой человек, который согласился бы на бесполезное самопожертвование (и еще неизвестно, стоит ли считать такой поступок самопожертвованием), независимо от того, разделяет он взгляды утилитаристов или нет. Если не брать во внимание совсем уж крайние случаи, любой человек, решающийся принести себя в жертву, должен по меньшей мере чувствовать, что человечество от его жертвы станет хоть чуточку счастливее. Поэтому утилитаризм следует считать не столько особой этической системой, сколько разновидностью философии нравственности. Практические поступки последователей утилитаризма во многих случаях ничем не отличаются от поступков других людей, но их осмысление и оправдание имеет свои особенности.

Жан-Мари Гюйо хорошо показал, что к одним из ранних утилитаристов можно отнести Эпикура и Спинозу (относительно последнего см., например, «Этика», часть IV, теоремы 20 и 24), точнее говоря, он показал, что «Гельвеций и Гольбах возродили эпикуреизм в соединении с натурализмом Спинозы», после чего «на родине Гоббса число их сторонников резко возросло», а учение приняло «окончательную форму» в работах Бентама и Милля («Мораль Эпикура и ее отношение к современным учениям», 1878, Введение). Впрочем, предоставляю читателю право судить об этом самостоятельно: «Учение, провозглашающее основой морали пользу или принцип наибольшего счастья, проводит различие между хорошими и дурными поступками в зависимости от того, насколько они способствуют увеличению счастья или, напротив, появлению того, что противоположно счастью. Под “счастьем” понимается удовольствие или отсутствие боли; под “несчастьем” – боль и отсутствие удовольствия. […] Эта теория нравственности основана на таком понимании жизни, при котором удовольствие и отсутствие боли принимаются за единственно желанные цели, а желанными считаются вещи, способные доставить удовольствие или послужить средством достижения удовольствия или избавления от боли» (Джон Стюарт Милль, «Утилитаризм», глава II).

Что же, значит, нужно отказаться от всего возвышенного, всего духовного? Ни в коем случае, поскольку и возвышенное, и духовное (к числу коих Милль относит добродетель) могут служить средством достижения счастья, а частично и самим счастьем. Дело в том, что счастье (happiness)  – это совсем не то же самое, что удовлетворение (content) инстинктов и аппетитов. Каждый получает те удовольствия, которых заслуживает, и они-то и составляют основу того счастья, к которому он стремится. Для человека с возвышенными стремлениями, отмечает Милль, отнюдь не все удовлетворения равноценны. Отсюда следующая энергичная формулировка, которая лично во мне всегда вызывала глубокую симпатию к ее автору: «Лучше быть неудовлетворенным человеком, чем удовлетворенной свиньей; лучше быть неудовлетворенным Сократом, чем удовлетворенным дураком. И если дурак и свинья думают иначе, то лишь потому, что подходят к этому вопросу только с одной стороны – их собственной. Для настоящего сравнения надо изучить обе стороны» (там же).

Вместе с тем отметим, что польза может выступать оценочным критерием, но отнюдь не критерием истинности. Этим утилитаризм отличается от прагматизма и даже от софистики. Бесполезная или даже вредная истина (истина, «неприятная уму», как говорил Уильям Джеймс) не перестает быть истиной. А полезная или приятная ложь – ложью. Вот почему утилитаризм, даже морально оправданный, не может служить заменой философии: идея заслуживает осмысления не потому, что она способна осчастливить большинство людей (это уже не философия, а софистика, и не утилитаризм, а метод Куэ (метод Куэ – лечение самовнушением. – Прим. ред. )), а потому, что она представляется нам истинной. Утилитарист мог бы возразить на это, что истина, даже неприятная, в конечном счете все равно оказывается полезней удобного заблуждения, а значит, превращение в софистику утилитаризму не грозит. Допустим. Но тогда придется признать, что истинность самой этой идеи не зависит от ее пользы, иначе получается замкнутый круг (потому что если она истинна, то ее польза и заключается в ее истинности). Истина не может быть полезной, если только ее истинность не заключается в самой пользе. Она не может быть и ценностью, если только ее истинность не предполагает ценности. Вот почему утилитаризм имеет смысл только в рамках рационализма, но никак не вопреки ему.

И наконец, последнее. Утилитаризм, даже рассуждая о поступках, грешит чрезмерным оптимизмом. «Если бы люди делали только полезные вещи, – пишет Ален, – все было бы прекрасно. Но это совсем не так». Ибо люди действуют в порыве страсти гораздо чаще, чем «из интереса». Отсюда войны, которые мало кому приносят пользу. Самолюбие – куда более мощный двигатель человеческих поступков, чем эгоизм, и не в пример более опасный.

Утомление (Lassitude)

Усталость, ощущаемая не столько телом, сколько душой. Утомляет не кратковременное, пусть и сильное, а долго длящееся напряжение; не работа, а нудная работа; не чрезмерное усилие, а монотонность. Это своего рода усталость от усталости. Лекарством от утомления служит не столько отдых, сколько развлечение. Впрочем, человеку в крайней степени переутомления не в радость никакие развлечения; он попросту жалеет, что родился на свет.

Утопия (Utopie)

То, что не существует нигде (дословно «ни в одном месте»: u-topos ). Значит, утопия – это идеал? В некотором смысле да, но идеал запрограммированный и организованный, распланированный с маниакальной точностью деталей. Это идеал, не желающий быть идеалом и претендующий на звание пророчества или инструкции. Утопиями принято называть идеальные общества. В этом случае утопия выступает в качестве политической фикции, служащей не столько для осуждения существующего общества (для этого не нужна никакая утопия), сколько для того, чтобы предложить другое общество, продуманное до мельчайших подробностей, так что остается только осуществить замысел. Таковы утопии Платона, Томаса Мора (которому принадлежит честь изобретения этого слова) или Фурье.

Слово «утопия» может приобретать положительное или отрицательное значение. В первом случае оно обозначает то, чего пока нет, но что когда-нибудь обязательно появится; во втором – то, чего нет и быть не может. В первом случае утопия – это цель, к которой следует стремиться; во втором – иллюзия, в ловушку которой лучше не попадать. В разговорном языке наиболее употребительным является именно второе значение: утопическими принято называть неосуществимые цели или программы. Что заставляет нас считать их неосуществимыми – недостаток воображения, смелости, веры в завтрашний день? Некоторые люди придерживаются именно этой точки зрения, утверждая, что сегодняшняя утопия станет завтрашней реальностью. И приводят в пример оплачиваемые отпуска, социальное страхование, телевидение и Интернет – все те вещи, которые несколько столетий назад кому угодно показались бы чистой воды утопией. Что им можно возразить? Что не следует путать утопию с научной фантастикой, а Томаса Мора с Жюлем Верном. Величайшие утопии прошлого (начиная с «Государства» Платона и заканчивая социалистическим утопизмом XIX века) сегодня представляются такими же неосуществимыми, какими казались при своем появлении, только гораздо более опасными. Просто мы уже знаем, каким насилием и каким промыванием мозгов (тоталитаризм) сопровождаются попытки претворения утопии в жизнь. Утопия – это не просто проект социального устройства, которое сегодня кажется невозможным, это проект совершенного общества, в котором не нужны никакие изменения. Но такое общество означало бы конец истории, конец всяких конфликтов, своего рода «коллективный рай» наподобие «Средиземноморского клуба» (так называется французская туристическая компания, предоставляющая своим клиентам наиболее выгодные условия путешествий по всему миру. – Прим. ред. ) – иначе говоря, оно означало бы смерть.

Участь (Destinée)

Неизбежная судьба, если искать в ней какой-то смысл. Противоположностью участи служит случай, который представляет собой бессмысленную необходимость (ничего не значащий узел причин).

Учтивость (Courtoisie)

Придворная вежливость, подобная гражданской любезности. В учтивости, бесспорно, больше тонкости, изыска и элегантности, чем в простой вежливости. Гораздо больше? Тогда это уже не учтивость, а снобизм или жеманство.


?


titans-surface-what-we.html

titik-didih-bertambah.html

title--text-of-rule.html

title-6-building-and.html

title-a-convenient-5.html